Просто статья о спектакле "Воробьиная ночь"

Очень интересно получается. Чем больше окунаюсь в современный театр, тем чаще обращаю внимание на одно явление, которое, как мне кажется, вообще стало сегодня расхожим: нередко режиссер берет какой-либо материал (чаще, конечно, пьесу), перерабатывает его и ставит спектакль, изрядно отличающийся от литературного первоисточника. По крайней мере, на первый взгляд. Почему так происходит? Корни явления я усматриваю все в том же сегодняшнем дне. Оглянитесь вокруг. В любопытное время живем, однако. Время, когда каждый – мера всех вещей. Я попытаюсь порассуждать, в чем это выражается.

Например, разводится молодая семья. Аргументы в пользу развода, как правило, таковы: не сошлись характерами; слишком разные люди; ушло настоящее чувство, а бытовуха заедает – вот навскидку три расхожих объяснения. Понимаю, конкретных ситуаций гораздо больше, но мы остановимся на этих. Вся ли правда заключается в таких формулировках? Нет, не вся. Их следует понимать так: я дорожу собой, своим характером, своим обликом, своими мыслями и эмоциями – я слишком совершенен, чтобы изменяться самому и прощать остальным их нежелание быть такими, как мне нравится. А если помянуть мудрость, что в любой размолвке или ссоре виноваты всегда оба, то, оказывается, все дело – в столкновении двух эгоизмов. И каждый для себя – мера всех вещей. И каждая такая мера претендует на звание эталона. Вспомните, как в истории нашей цивилизации однажды (Прям-таки однажды?! – прим. наборщицы) назрела насущная необходимость установления единых для всех мер длины, веса, времени и т.д. Можно ведь и сегодня, к примеру, измерять расстояние милями или верстами, но предки разумно привели все это к общему знаменателю, когда изобрели универсальное понятие километра. Или как в Советском Союзе установили ГОСТ (государственный стандарт), который четко обозначал, какое количество мяса должно быть в колбасе. Оно, конечно, понятно, что семья и искусство – не колбаса – ГОСТ не пришьешь. А как было б проще, если б он был…

Я все это к тому, что наше время отличается полной неразберихой в сфере мер, стандартов и эталонов. Особенно это касается составляющих душевной жизни человека: этической, эстетической, моральной. Вы, разумеется, удивитесь и возразите мне: а как можно ввести универсальные понятия в душевной области человеческой жизни, когда даже на вкус и цвет товарищей нет?! А я вот считаю, что можно. И даже попробую объяснить на том же примере несчастной, стоящей на пороге развода семьи. Те милые парень и девушка, придя в ЗАГС, заключили перед лицом общества и всех его социальных институтов соглашение, договор, скрепили его подписями, обмыли, как следует, и – все. Остается только жить, блюдя подписанное соглашение. Когда какой-либо из пунктов договора перестает выполняться одной из сторон, а карательные санкции уже не помогают, договор может быть расторгнут перед лицом все тех же социальных институтов общества. Стороны больше не будут связаны партнерскими обязательствами. Однако история знает другой пример отношения к семье. Кстати, гораздо более традиционный и тоже всем известный. И начинается он с венчания в церкви. И нарекается таинством брака. Между прочим, единственным таинством, считающимся таковым еще с дохристианских времен. И вот в таком браке отношения социального договора не являются определяющими. Муж и жена не просто должны соблюдать условия соглашения: они должны относиться к своей семье как к постоянно совершаемому таинству, т.е. процессу глубоко духовному. Чем не ГОСТ, своего рода? И довольно жесткий: попробуйте еще так запросто развестись за пару месяцев! Получается, очертить определенные меры в области душевной все-таки можно. В частности, касательно семьи этой мерой является таинство… А скажите, при совершении таинства уместно ли выпячивать свое «Я», любоваться собой и искать личные выгоды? Да ежу понятно, что нет, иначе таинства никакого не получится… Но мы, как правило, живем всего-навсего по условиям подписанного соглашения, поэтому для нас играют роль аргументы, вроде несовместимости по знаку зодиака или пересоленного борща.

В искусстве, как мне представляется, все приблизительно так же. В театре – так вообще особенно. Неспроста театр называют этого самого искусства храмом. Я, правда, поостерегся бы делать для себя искусство религией… Это всего лишь подобие по образу действия. А если ты сам – человек искусства, то ведь так и подмывает обозвать творчество «таинством»!.. Но обманываться-то не стоит. Впрочем, в рамках данного «опуса» позволю себе некоторые сомнительные аналогии. Рождение спектакля – своего рода, «таинство» творчества, в которое вовлечены многие люди: драматург, режиссер, актер(ы) и другие службы. Для того, чтобы это «таинство» получилось, нужно, чтобы было соблюдено еще несколько факторов: определено, во имя чего «таинство» происходит; все участники «таинства» «служат» сознательно, понимая, что они делают; все участники «таинства» умеют совершать это «таинство». Ну, там, конечно, еще много всяких условий, но эти мне кажутся главными.

В этом смысле постановка спектакля является самым настоящим «таинством» творчества. Но как бы ни были прописаны в специальных «требниках» правила проведения «таинства», оно может не получиться, даже если соблюсти все до последней буквы. Все дело, скажем так, в особой художественной «благодати», которая должна снизойти и озарить. А снизойдет она только к тому, кто ее ищет и алчет самозабвенно, не думая о личной выгоде. Если по-русски, то настоящий поэт, даже когда рассчитывает на гонорар, не думает, когда пишет, сколько рублей стоит его строчка. «Не продается вдохновенье, но можно рукопись продать». Конец цитаты… И – самое удивительное! – «благодать» может появиться даже вопреки букве «требника», т.е. когда «таинство» – не по правилам. Вывод таков: если «таинство» происходит не по правилам, но все рано происходит, то мы просто не знаем всех правил.

Эта почти бесконечно затянувшаяся прелюдия нужна была только (Только ли? - прим. наборщицы) для того, чтобы повести разговор о первой премьере 120-го, юбилейного сезона Могилевского драматического театра. А распечатал сезон спорный и уже даже скандальный спектакль режиссера Виктора Куржалова «Воробьиная ночь», поставленный по инсценировке Алексея Дударева рассказа классика белорусской литературы Владимира Короткевича «Паром на бурной реке». Вот такой долгий путь от автора к автору проделало литературное произведение из школьной программы на сцену Могилевского драмтеатра. Как вы думаете, претерпело ли произведение изменения?.. Не гадайте, сейчас сам все расскажу. Но сперва ответьте для себя на некоторые вопросы – ох, и мастер же я их задавать!

Зачем вы вообще ходите в театр?.. Ладно, ладно, не тужьтесь. Чтобы ответить на это, нужно понять, почему вопреки расцвету телевидения и кино театр продолжает жить. И если удастся обозначить это уникальное качество театра, то, судя по всему, оно и будет причиной. Единственное исчерпывающее объяснение, которое лично мне доводилось встречать, дал в одном из интервью все тот же Виктор Куржалов. Он сказал тогда следующее: «Театр – искусство поэтическое. Кино - эпическое». И показал на пальцах: «Поэтическое – это когда форма значительно меньше содержания». До смешного просто, не так ли? Нас влечет в театр органически присущее человеку желание поэзии («Врубайся, страна! Люди хотят поэзии, на…» Конец цитаты.- прим. наборщицы)… Ведь настоящая поэзия – это тоже «таинство». А его так порой не хватает!

А вот еще вопрос – уже ближе к «Воробьиной ночи»: неужели зритель идет на спектакль, чтобы увидеть только посредством каких ухищрений литературное произведение будет перенесено на сцену? Кому-то, конечно, хватает и этого, но… Театр – искусство сегодняшнего дня, а потому, в идеале, каждый сегодняшний спектакль, по какой бы «замшелой» пьесе он ни ставился, просто обязан рассказывать о сегодняшнем дне. И чем гениальнее литературный первоисточник, тем больше в нем оказывается зацепок для привязки к современности. Любой современности.

Коротко напомню вам фабулу «Воробьиной ночи» («Парома на бурной реке»?- прим. наборщицы): в далеком 1863 году под Могилевом на паромной переправе через Днепр стоит застава имперских войск, охраняющих паром от инсургентов – бунтовщиков, выступающих против власти российской абсолютной монархии. Восстание захлебнулось, руководители ждут казни. На переправе тихо в военно-политическом смысле, однако неспокойно в плане стихий природных: ожидается буря. Во главе отряда два офицера: капитан Леанович и корнет Горов. В разгар бури на пароме появляется княжна Агинская, которая везет помилование своему приговоренному к казни мужу-инсургенту на ту сторону Днепра, однако есть приказ никого не пускать, да и разыгравшаяся непогода – весомый аргумент в пользу переждать ночь на этой стороне реки. На фоне буйства природы грянет буря страстей человеческих.

По большому счету, история эта даже где-то мелодраматическая. Некоторую пикантность, если так можно выразиться, придает исторический контекст полуторавековой давности. Однако стоит ли принимать за чистую монету эту историчность? Режиссер отчетливо дает понять, что не стоит, неоднократно подчеркивая в интервью и даже в аннотации к спектаклю, что воспринимать его детище необходимо в русле сказки (Ничего себе, сказочка! - прим. наборщицы). Надо сказать, довольно удобная позиция, изрядно развязывающая руки. Впрочем, и без пояснений понятно, что историчность происходящего условна в высшей степени. Об этом свидетельствует художественное оформление спектакля, костюмы героев – более сказочные, чем исторически достоверные, а впрочем, я не знаток древней моды… Кстати, на мой взгляд, молодой художник Алеся Снопок-Сорокина со своим пластом работы справилась блестяще: сценическое пространство обыграно метафорично и осязаемо при помощи лаконичных и даже грубых, но оттого еще более вещественных предметов: ветки, доски, камни… Помимо прочих достоинств спектакль получился весьма стильным, если уместна такая характеристика. Стильным и атмосферным. На сцене стреляет не только ружье, которое появляется в руках одно из героев, - на сцене «стреляет» все. Есть даже Днепр: длинная, широкая, зеркально черная клеенчатая полоса, которая бесстрастно шумит на заднем плане, вздуваясь волнами, - и дела ей нет до того, что происходит в мире людей. Впрочем, как и всегда в спектаклях Куржалова, все действие насыщенно символикой, которую еще нужно попробовать разгадать. Чего стоит одна бессловесная массовка, существующая больше в мире природы, чем в людском… И, конечно, атмосферность спектакля во многом строится светом и музыкой. На работу художника по свету мы не очень часто обращаем внимание, что, кстати, весьма зря. Как правило, свет воздействует на нас, минуя наше сознание, но мы обязательно это чувствуем. В «Воробьиной ночи» замечательный свет ставил Семен Давыденко, уже известный могилевскому зрителю по спектаклю «Она и Я» (Янка Купала, реж. Виктор Куржалов), как впрочем, и художник-постановщик… А вот музыку мы узнаём легче. Тем более такую. В спектакле мое ухо выделило два лейтмотива, надо сказать, весьма необычного сочетания: «Полонез» Агинского и саунд-трэк к кинофильму «Сволочи» («Ни любви, ни тоски, ни жалости» - прим. наборщицы), уж не знаю, кто ее автор. Однако в художественном пространстве спектакля они звучат без диссонанса, смешивая на сцене, словно в миксере, два времени: наше и то условно-историческое, в котором определил жить своим героям Короткевич. Постоянная, непрерывающаяся, наслаивающаяся образность – вот свидетельство того, что слова Куржалова не расходятся с делом: он мыслит поэтическими категориями. А Пушкин, если помните (я, к сожалению, не очень), сказал однажды что-то вроде этого: оценивать художественное произведение нужно в той системе координат, в которой оно создавалось. Простите мне мою память непутевую, но ведь мысль-то верная! Не следует ждать, например, абсолютного соответствия костюмов героев крою и шитью конкретной исторической эпохи. Не следует возмущаться цинковым ведрам с водой на сцене… Может быть, история – это только декорация к сегодняшнему дню?..

Сложнее дело обстоит с героями и характерами. Могу себе представить возмущение среднестатистической учительницы литературы, приведшей своих учеников на спектакль по произведению из школьной программы. «Ах, какую свинью подложили!» - возможно, возопиет она после просмотра. Действительно, ведь, свинство какое: весь класс, казалось, мог посмотреть спектакль – отпала бы необходимость книгу открывать – а что теперь делать, когда у бедных детей каша в головах, поскольку общего у спектакля и произведения осталось не так много!.. Что делать, что делать?! Чернышевского читать… Надо всего лишь смириться с тем, что спектакль – автономное художественное произведение. И постараться объяснить детям, что им показали не краткое изложение литературы в ролях, а дали соприкоснуться с другим видом искусства, который тоже следует учиться понимать. Но это так, к слову… Вернемся к нашим героям.
Леанович, Агинская, Горов. Три ключевых героя. Двое мужчин – один молодой, другой совсем молодой – и женщина. Напрашивается ассоциация с треугольником (Не зря. – прим. наборщицы). По чуть-чуть о каждом.

Горов (Дмитрий Дудкевич). Безусый корнет (младший офицерский чин в царской армии, вроде теперешнего младшего лейтенанта). Был ранен. Его с этим ранением отправили в теплое место в тылу – на переправу. Правда, коллега Леанович считает, что Горов приставлен к нему в качестве соглядатая. Но это слишком резкое мнение. Горов малый честный, как сам про себя думает. Причем, честный от слова «честь»: в смысле – офицерская, дворянская, мужская и т.д. Натура у него довольно романтическая. Душа жаждет любви и подвига. Горов простоват, но не прост. Мне кажется, это одна из самых удачных ролей Дмитрия Дудкевича – такая, которую он смело может записать в актив. Образ получился объемным и жизнеспособным: герой Дудкевича и сегодня может быть встречен любым из нас на улице – это молодой человек, мировосприятие которого довольно однозначно разделяет все явления действительности на черные и белые. При первой встрече с Горовым мы видим его под хмельком. В последних сценах он тоже пьет. Но между Горовым в начале спектакля и Горовым в конце – пропасть. Это единственный персонаж в спектакле, который претерпевает глобальную эволюцию, если уместно так сказать. За один день он словно проходит обряд инициации, превращаясь из юноши в мужчину. К сожалению, для этого шага ему приходится совершать поступки, которые, хоть и согласуются с его системой ценностей, но являются поступками страшными и необратимыми. Путь греха, одним словом. Даже совершив эти поступки, Горов пытается оставаться прежним, но мир уже не может принять его таковым. Даже правда, которую он в итоге чистосердечно рассказывает, расценивается миром как слабость и вздор… Еще раз не поскуплюсь на добрые слова в адрес актера, воплотившего яркий, динамичный харАктерный образ.

Разумеется, совсем другой человек Леанович (Николай Романовский). Фигура, надо сказать, примечательнейшая. Есть в нем черты лермонтовского Печорина. Однако герой Романовского, в отличие от Горова, уже довольно сложившаяся личность. Отношение Леановича к окружающей действительности не столь прямолинейно: в движениях его души, в его мировоззрении можно усмотреть некую диалектику. Но то ли в силу своей молодости, то ли вследствие отсутствия какого-то нравственного фундамента, на который он мог бы опереться, Леанович очень горяч. Он видит действительность, не приукрашенную иллюзиями. Правда, до которой он докапывается своим пытливым умом, оказывается, на мой взгляд, для него непосильно тяжелой – отсюда некоторая неофитская горячечность и несколько нервозное поведение. Дударев вложил в уста Леановича ключевые слова и монологи, которых вы не найдете у Короткевича. Актер выпаливает их громко и с надрывом. Темп речи в этих монологах настолько высок – и мне видится в этом сознательный прием режиссера, - что, быть может, даже трудно уловить их смысл и значение. Однако к монологам прислушаться стоит: в них озвучены популярные сегодня мысли, без которых понять спектакль и такое вольное переложение литературного первоисточника будет непросто. В двух словах я еще вернусь к этому ниже, когда мы подробнее поговорим о центральном, самом спорном, самом очаровательном и самом страшном герое «Воробьиной ночи» - княжне Агинской. А о Николае Романовском и его герое мое мнение таково, если любопытно: очевидно, приступая к работе над спектаклем, особой близости актер к своему персонажу не чувствовал – это по собственному признанию Романовского в одном интервью. Но, вероятно, именно болезненное сближение актера с персонажем создало в итоге надрывную, нервную и, подчеркиваю, оправданную манеру поведения, хоть и несколько сложную для понимания. Но никто ведь и не обещал, что будет легко! (Да уж, спасибо. – прим. наборщицы). Ключевой перелом в поведении происходит в сцене дуэли, где мятущаяся душа Леановича находит, наконец, успокоение (В каком смысле? – прим. наборщицы). Леанович улыбается, радуется буквально перед лицом смерти. Он замечает персонажей массовки, тех самых, которые живут в параллельном мире, лишь соприкасающимся с миром людей… Леановичу повезло больше, чем Горову.

Вот здесь я вновь хочу отвлечься и передохнуть, прежде чем приступить к главному блюду. Знаете, при встрече с произведением искусства для меня всегда важен один любопытный аспект, который я для себя называю художественной правдой. Как бы вам объяснить… В поэзии не просто автор произносит слово, но и слово говорит через автора. Гамлет не мог не погибнуть, исходя из художественной правды. По той же причине авторы предали лютой смерти Базарова, Каренину. Князь Мышкин не мог остаться вменяемым, а Мастер и Маргарита – получить рай в награду. Понимаете, о чем я? Настоящий художник, настоящий поэт чувствуют, когда слово или образ помогают ему добиться художественной правды. И не сопротивляются этому.

Художественная правда – единственный аргумент, который лично для меня служит оправданием появления некоторых спектаклей. Я очень бережно отношусь к первоисточникам (Хм, по цитатам этого не видно. – прим. наборщицы), и не всегда прощаю их искажение. Однако мне как-то понятно, что театральное искусство – особое. Каждый новый спектакль – новая версия прочтения уже существующего литературного произведения. Каждая новая роль – иной характер, иной образ. Я за то, чтоб было больше произведений, хороших и разных, во всех видах искусства. Пусть театр и кино, рождают версии самые неожиданные, чтобы нам, зрителям, было о чем копья ломать. Пусть поэты в миллионные разы пишут о любви, лишь бы каждый раз они рассказывали о любви что-то новое. И в каждом новом произведении всегда очень хочется отыскать, угадать художественную правду. Иной раз встречаешь произведение, например, спектакль, и как-то понятно становится: преследовал режиссер личные интересы, пытался самовыразиться, первоисточник переписал, а правды художественной не дал. Уж лучше бы шел смиренно вслед за драматургом – больше бы толку было… С одним автором это регулярно, кстати, случается… Как же его?.. А! Шекспир!

Помните, с чего я начал? С вопросов всяких. Сдается мне, вот и ответы. Но как же быть с «Воробьиной ночью»? Тут мало того, что Дударев Короткевича исправил и дополнил, тут Куржалов свое оригинальное вИдение подключил. Что же это – попытки самовыражения?.. А вот и нет – не тот случай. Сейчас попробую доказать. А поможет мне в этом княжна Агинская (Анна Печникова).

Короткевич создал образ княжны пронзительный и трагический. Это женщина, везущая спасение своему мужу – и для достижения этой цели она готова горы свернуть. Дударев пошел дальше: его княжна Агинская для достижения этой цели готова на все. Согласитесь, это разные вещи: быть готовым горы свернуть и быть готовым на все. Куржалов еще смелее Дударева: его княжна Агинская – идет на все. Какая интересная эволюция образа от жены-декабристки до… Я даже не знаю, с чем сравнить (Не умеешь – не сравнивай. – прим. наборщицы). Любопытно, не правда ли? Почему же так произошло? Я охотно пойму недоумение зрителей, но предположу, что это неспроста. Если явление происходит более одного раза, это уже тенденция. А у тенденций всегда есть причины. Может, все дело в самой первой Агинской? Но она же, вроде как, положительный герой. Вроде как. (Что-то ты темнишь. – прим. наборщицы).

Давайте задумаемся. Жена бунтовщика, революционера-националиста, хочет спасти мужа от гибели для пожизненной каторги. Да нет, дело не в каторге. Дело в ситуации. Европа давно полыхает буржуазными революциями. Просто эпидемия буржуазных революций. В России уже была Сенатская площадь, и вовсю поскрипели виселицы. Вечными героями стали передовые умы страны: знатные, образованные люди, осознававшие необходимость перемен. Но любой учебник истории расскажет вам, почему попытка буржуазной революции тогда провалилась: не время было, народ не дорос – не поддержал. То есть не народ затеял тогда, не побоюсь сказать, эту авантюру, а прослойка служащей и военной интеллигенции. Той самой, которую вырастила, воспитала и образовала империя своего процветания ради: эти люди должны были работать во благо державы. Простонародье не очень разделяло передовые идеи: темное было – что возьмешь! (куда-то тебя, парень, не туда понесло. – прим. наборщицы). А буржуазные революции – птенцы эпохи Просвещения… И вот здесь я включаю спорную изощренную логику (Давно включил. – прим. наборщицы). Просвещение – вот ключ к тому, что нас интересует. Если вы припомните, эпоха Просвещения породила всеобъемлющее культурное явление – романтизм. Философский краеугольный камень романтизма – возведенная в ранг непреложной ценности личность, эго человека. Вспомните навскидку какого-нибудь героя этой эпохи: Чайлд Гарольд, Печорин… Это мрачная и прекрасная фигура, одиноко кутающаяся в плащ ночью на продувном утесе над бушующим морем на фоне луны. Это революционер. Это лермонтовский демон, стоящий один против неба. Красиво, правда? А знаете, в чем комизм ситуации? В том, что мы с вами продолжаем жить в эпоху Просвещения соответственно всем идеалам эпохи. И по-прежнему во главу угла ставится эго. И по-прежнему сердито смыкают брови юноши и томно вздыхают девицы… Только сегодня все несколько циничней – сколько ж можно-то, действительно, сопли распускать – надоело! Вот и княжна Агинская не лыком шита. Судя по фамилии, польских кровей барышня. Титул весомый. Образована, умна. Воспитана, поди, по передовым европейским технологиям. Неужели вы думаете, что ее зараза просвещенческого романтизма не зацепила? Да не поверю ни за что на свете! А тут еще муж – воплощенный Байрон, страдалец за свободу Родины. Присмотритесь, это же льстит ее самолюбию! Она прекрасна в своих порывах душевных и делает все, чтобы это заметили… К тому же, как оказывается, она замужем за другом капитана Леановича: юноши учились вместе, даже однажды были приглашены на бал к Агинским, где оба, разумеется, влюбились в красавицу-княжну. Леановичу не повезло (Тебя не поймешь: то повезло, то нет. – прим. наборщицы). Но теперь друзья – по разные стороны. А может, это настроения польской княжны толкнули ее избранника на путь бунта?

В то время, когда Короткевич писал «Паром», декабристов любили безоговорочно, всячески оправдывали и называли предтечами социалистической революции. Посмотреть на них под другим углом мало кому взбредало на ум: такова была государственная идеология. Нравственная сторона вопроса интересовала избирательно в зависимости от политической выгоды. (Ну ты даешь! – прим. наборщицы). Но время несколько изменилось… В наши дни драматург Алексей Дударев обратился к рассказу «Паром на бурной реке» и написал инсценировку, которая от первоисточника порядком отличается. Что им двигало? Я утверждаю, что художественная правда при отсутствии идеологического давления. Дударев писал пьесу, которая должна ставиться в театре двадцать первого века. Помните «театр – искусство сегодняшнего дня»? Агинская в его пьесе современна. Она соответствует тому, что мы видим на улице, на работе, в ВУЗе, в школе, в телевизоре. Агинская Дударева – героиня телепередачи «Дом-2». И возьму на себя смелость утверждать, что она органично эволюционировала в это состояние из молодой княжны Короткевича (Я в шоке! – прим. наборщицы). Я тоже в шоке. Княжна Агинская в спектакле Куржалова шокирует еще больше, чем княжна Дударева, потому что мы видим ее воочию. Следуя художественной правде, режиссер и актриса Анна Печникова создают образ удивительный, циничный и страшный. В какой-то момент становится очевидно, что все происходящее для нее – игра. Она легко меняет правила, легко поступается принципами – все для того, чтобы победить. В спектакле есть сцена, когда Агинская предлагает Леановичу мзду за перевоз ее на другой берег в обход приказа… Леанович неожиданно для самого себя – все-таки влюблен с юности – просит у княжны другой платы – не денег. Княжна легко соглашается – она играет. Но Леанович не играет. Для него это поразительное, убийственное обстоятельство. Он отказывается сам от своего же предложения и произносит монолог – авторства Дударева! – о романтических бреднях в головах инсургентов. Княжна тут же делает рокировку, видя, что ход в игре не прошел. И следующим ее ходом будет – любовь. А там, на том берегу, муж, наверное, ходит по камере загнанным зверем в ожидании рассвета. И я утверждаю, что в этом большая художественная правда сегодняшнего дня. Княжна в итоге терпит поражение. Это, наверное, единственное, с чем она не может смириться. Ей срочно нужно почувствовать себя – себя! – героиней. Поэтому, когда на обратном пути ей подворачивается Горов, она не стесняется жестко, сумасшедше, за гранью фола обойтись с ним… Быть может, она уже начала другую партию?

Но на один вопрос у меня нет ответа: сознательно ли выстроен центральный образ спектакля таковым, или это тонко продиктовано художественной правдой. В любом случае, поэтическая интуиция Виктора Куржалова, на мой взгляд, его не подвела. Темп спектакля, его образная система, общее художественное пространство я для себя характеризую словами Леановича в сцене дуэли с Горовым: «истерический романтизм». Причем, «истерический романтизм» - не художественное русло, в котором создан спектакль, а предмет исследования, действительность, в которой мы с вами живем. (И кто только тебе в детстве буквы показал?! – прим. наборщицы).

И, наконец, последнее. Все, что вы здесь прочитали, может запросто оказаться неправдой. Чтобы делать какие-то выводы, нужно увидеть, почувствовать, понять самому. Кто вас учил полагаться на чужое мнение?

Фото Евгении Алефиренко